Катя. Рассказ. Финал

Скоро должны были вернуться соседки, а Катя все не смогла встать с кровати: прибраться и что-то приготовить на обед. Она второй день оставалась дома, болела. В теле разливалось тошнотворное изнеможение, время от времени накатывало что-то тяжелое и неумолимое, по сравнению с чем сама она, Катя, оказывалась беспомощной и слабой. В теле держалась невысокая температура, тридцать семь и три. Видимо, все же простыла, пока бегала по универу в мокрых штанах.

НАЧАЛО

Кате не хотелось вспоминать про Марата, но то и дело всплывала в уме картинке уезжающей красной мазды: равнодушный взгляд и закрывающееся зеркальное окно. Надо было отвлечься, забыть. Катя пыталась смотреть в телефоне сериалы, сначала «миссис Мэйзел», потом «Рассказ служанки», но становилось только хуже: сложно было понимать сюжет. И она тупо пролистывала инстаграм или дурацкие смешные видео на Ютубе: про кошек, собачек или как кто-то сминал или продавливал различные непонятные на вид субстанции. Устав, Катя прикрывала глаза и некоторое время дремала. Снились бредовые сны, как она убегает и прячет от Марата яблоки. Он находит, но они оказываются гнилые, и ей от этого становится тяжело и муторно, потому что она оказалась плохая, не смогла сохранить яблоки для него.

 

 

Это началось как-то исподволь. Катя проснулась от толчка. Открыла глаза. Осмотрела комнату. Две застеленные розовыми пледами кровати, полированный старый шкаф, желтые стены, полка с аспарагусом, старый паркет. Все в комнате было как обычно. За окнами шелестел мелкий затяжной дождь, и от этого в комнате становилось уютно. Катя не могла понять, что разбудило ее. Какое-то волнение тонкой змейкой заструилось в груди. Полежав еще некоторое время с открытыми глазами, она взяла в руки телефон, пролистала ленту в инстаграме. Отложила. Решила вставать. Хотелось есть, видимо организм все таки пошел на поправку. Она поднялась, сунула ноги в тапочки, пошла в туалет. Умывшись, заглянула в холодильник. В выдвигающемся пластиковом лотке лежал мешок мытой зеленоватой картошки. Можно ее начистить и сварить. Она вынула его, понесла в комнату, и тут ее настиг новый толчок. Он был в животе. Вернее, во всей нижней половине тела. Непонятно, как он происходил – Катю будто отовсюду подхватывало и сжимало. Пакет выпал, покатились неочищенные картофелины под стол. Катя, схватившись за живот, присела на край кровати.

Толчки нарастали. Катя забыла про картошку. Она сидела и прислушивалась к своему телу, будто к Земле, в недрах которой зарождалось землетрясение. С ней происходило что-то, чего она не могла понять, и уж тем более как-то руководить этим. Во время каждого толчка живот каменел.

— Может, я рожаю, — промелькнула мысль. Но еще рано было рожать. По ее подсчетам до родов оставалось месяц-полтора. Или она ошиблась, и посчитала неверно? Стало страшно. Захотелось кому-то позвонить. Марату. Попросить его, чтобы отвез в роддом.

Катя взяла телефон, долго смотрела на его фото, прикрепленное к его контакту. Здесь он был другой, добрый, будто бы любящий ее. В ватсапе он не так давно поменял фотку: новая, короткая прическа с резкими линиями, острый подбородок. Он как-будто бы осунулся и стал жестче. Но все же был красив. Катя написала ему в ватсап: «Кажется, я рожаю. Я не знаю, что делать. Можешь отвезти меня в роддом?» — и долго смотрела в телефон. Прошла одна схватка, другая, третья. Каждая следующая казалась все больнее, а следом за ней наплывала тянущая ломота в пояснице. Сообщение оставалось непрочитанным. Хотя он заходил в ватсап после того, как она ему написала. Просто не открывал сообщение от нее. Что же делать? Звонить в скорую? Ехать самой?

— Мы дома! — загремела и стукнула в коридоре дверь.

— Я же говорила, она ничего не приготовит.

— Катя! Ты как? — в комнату, не разуваясь, мокрая от дождя, пахнущая осенью и дождем вошла Ленка.

— Мне кажется, я рожаю.

Ленка расширила глаза.

— Проходи, че застряла, — протолкнула ее Танька, и они обе стояли в комнате, глядя не нее. Одна озабоченно, вторая раздраженно. .

— С чего ты взяла? — Ленка прошла, не разуваясь, присела рядом на край кровати.

— Кажется, у меня схватки. Можете вызвать скорую?

— Че, прям скорую? Может тренировочные схватки или типа того, — Танька еще недоверчиво хмурилась.

— Уже звоню, — Ленка сидела, прижимая телефон к уху.

Дальше все происходило как в дурной карусели. Девчонки помогали ей собирать вещи: халат, зубная щетка, тапочки. Танька несколько спрашивала: «А полотенце нужно брать?» — но никто ей не отвечал. Когда пришли врачи, Катя уже была готова, и не боялась, а наоборот, ждала, что они придут и помогут, избавят от нахлестывающей, как прибойные волны, боли. Ее опрашивали, осматривали, спрашивали про родовой сертификат и какую-то обменную карту. Катя что-то отвечала, но почти ничего не понимала. Лицо женщины, полное, толстогубое, с толстой и пористой кожей наплывало на нее, потом начинало ехать куда-то в сторону, будто всю картинку неторопливо сдвигали, и вместо нее открывалась масляная удушающая темнота. Потом появлялось лицо Марата, которое так же наплывало и двигалось. Или это наезжало тонированное зеркальное окно. Потом Катя куда-то шла, шаркая по паркетному полу. Она хотела лечь, потому что от каждого усилия она проваливалась в дурноту, но кто-то ее держал и подталкивал, и не давал расслабиться. Ну почему, думала Катя, всегда нужно что-то сделать, почему нельзя просто лечь, расслабиться, умереть. Давай! Иди! Передвигай ноги, — кричал кто-то сверху, и ей опять казалось, что это Марат. Он будто прятался в каждом углу, в каждом образе, в ней самой. Он придавливал, сжимал, сдавливал, хотелось избавиться от него, отшвырнуть, отбросить. Но тело не слушалось, и Катя не могла даже поднять рук. Потом было холодно, пахло бензином и лекарствами. Но реальность вскоре закрылась нахлынувшей на нее болью, будто всю нижнюю часть тела погрузили в жгучий соляной раствор, или будто сдавили со всех сторон прессом. Она лежала, скрученная этим переживанием, снова и снова будто опрокидываясь и проваливаясь в него, все ниже, ниже, и каждый раз оказывалась что она еще не достала дна. Кажется, в какой-то момент Катю вырвало на пол скорой, но она не могла точно сказать, было это или нет. Выныривая из боли, она видела картинку, разделенную на какие-то фасеточные сектора, которые двигались и то всплывали на поверхность сознания, то погружались в плывущую темноту. И что из этого было правдой, а что галлюцинацией, Катя не могла сказать. Она перестала понимать, что с ней, и кто она. Когда она, наконец, достигла дна, оказалось что времени там не существует. Был только холод, мрак, пустота. И все это тянулось вечно. Катя уже была никакая не Катя, а кто-то невидимый, одинокий, испуганный и всеми забытый в этой бесконечно длящейся черноте.

 

***

Она услышала повторяющие настырные скрипы. Кто-то расшатывал плохо-смазанную скрипучую дверь, и это раздражало. Она открыла глаза и не поняла, где находится. Пахло йодом, казенной хлорной свежестью и отдалено чем-то физиологическим, то ли кровью, то ли испражнениями. В комнате царил полумрак. Единственное окно было до середины закрыто жалюзи. Стены, выкрашенные в зеленый цвет, тускло блестели. Катя обнаружила себя лежащей в кровати. Вернее не себя, а свою боль. Болела голова, правая рука казалось была прибита в районе локтя гвоздем. Ныл и болел весь низ. Катя прикрыла глаза. Хотелось уснуть. Но скрипучий звук продолжался, выдергивая из зыбкой, но еще возможной дремы. Катя снова открыла глаза. Скрипели где-то недалеко.

— Да дай ты ему грудь, — громким шепотом сказал кто-то.

— Так я даю. Но она же пустая, — оправдываясь, ответил второй голос.

Катя приподняла голову. В комнате были еще две женщины. Одна лежала, и Катя плохо ее видела. Вторая сидела, держа в руках сверток прямо под огромной, как розовый шар, оголенной грудью.

— Ну и растарабанило меня. Сиськи каменные. Завтра, как ниагара, потечет.

— Главное, чтобы сосок не нажевал. Тебе показывали, как давать?

— Нет, не показывали.

— Надо по ареолу засовывать.

— Так ему в рот не лезет.

— Знаю, что не лезет. А надо. Потом сама страдать будешь.

Рядом с кроватями этих женщин стояли пластиковые высокие короба, похожие на тележки из супермаркета. Сверток, наконец, перестал скрипеть и зачмокал.

— Присосался, — с умилением прошептала та, которая его держала. Через некоторое время она встала, и медленно, неловко двигаясь, положила сверток в пластиковую коробку. Это оказалась кроватка. Катя посмотрела на место рядом со свое кроватью. У нее такой люльки не было. Катя вспомнила схватки, боль и уплывающие вбок картинки. И голова снова закружилась. Что с ней случилось? Где она? И сколько прошло времени? Катя не знала. И думать об этом было лень, она закрыла глаза и снова уснула.

 

***

В следующий раз Катю разбудил обход врачей. В палату ворвались две женщины в зеленых халатах и сразу же привели все в движение. Младенцы заплакали, мамочки застонали и закопошились в своих углах. Одна из пришедших дам пахла мускусно-ванильным парфюмом, смешенным с запахом зрелого тела, и этот аромат на время перебил все остальное. В нем было что-то властное, подавляющее, Катя даже закрыла глаза. Она не видела, а только слышала, как хрюкали возмущенные медицинским осмотром младенцы. Как что-то плачущими, жалующимися голосами спрашивали женщины, а доктор отвечала резко, нетерпеливо, но все же довольно подробно, своим напором и голосом как бы придавливая и успокаивая их волненья.

— Так, просыпаемся, — услышала Катя строгое указание прямо рядом с собой и открыла глаза. Доктор смотрела на нее со строгой отстраненной улыбкой.

— Что же вы, голубушка, во время беременности не наблюдались? — спросила она, и Катя мотнула головой, давая понять что не понимает, о чем речь.

— Беременные обязаны вставать на учет.

— Я не знала, — прошелестела Катя. Слова оказались сухими, будто неживыми. Пересохшие губы едва разлепились. — Дайте, пожалуйста, попить.

— Дайте пациентке воды, — смягчившись, сказала доктор. Была она высокая и костистая, будто крепкое, изнуренное ветрами дерево. Рыжие крашенные волосы, отдававшие в красноту и крупные мужские руки.

Маленькая пухленькая медсестра подала Кате воды. Приподнявшись, Катя громко и жадно ее глотала.

— Вас вчера доставили по скорой. Беременность, судя по всему, тридцать недель. Диагностирована антенатальная гибель плода. Вы были без сознания, соответственно не способны к самостоятельной родовой деятельности.

— Что это значит? — Катя протянула пустой стакан в предупредительно подставленные руки.

— Значит, для извлечения через естественные родовые пути нам пришлось произвести внутриутробное разделение плода. Конечно, при такой операции показан глубокий наркоз. Вы как себя чувствуете? Чувствуете последствия наркоза?

— Мой ребенок жив?

Доктор удивленно дернула головой, будто отшатываясь от глупого Катиного вопроса, но взяла себя в руки и мягко, сдержанно объяснила:

—Голубушка, вы поступили к нам, когда плод был мeртв уже около двух-трех суток.

— Почему?

Доктор шумно и раздраженно выдохнула.

— Это я у вас должна спросить. Стресс, неправильное питание. Возможно, были какие-то патологии. Беременность требует наблюдения с самого раннего срока. У вас произошла отслойка плаценты, и плод погиб в результате гипоксии.

Катя смотрела в потолок. Он был белым, в желтоватых подтеках возле скупой больничной люстры. Наверное, палату топили. Или это верхний этаж, и натекло с крыши.

— Вам все ясно?

— Когда меня выпишут?

— Дня через четыре. Понаблюдаем и отпустим, — голос доктора снова смягчился. — Все, милые дамы. Набирайтесь сил, поправляйтесь. Скоро начнутся процедуры.

Доктор и ее оруженосец вышли из палаты. Катя медленно спустила с кровати ноги. Ее соседки испуганно вскинули на нее взгляды и тут же отвернулись, засуетились, перепеленывая своих пищащих детей. Младенец дальней женщины был закутан и суетливо чмокал, присосавшись к розовому шару материнской груди. Второй еще лежал на пеленальном столике и заполошно мотал ручонками. Катя невольно посмотрела на желтовато-розовое существо, которое, повернув голову в ее сторону, открывало в поиске рот , загребало воздух ручонками, пытаясь его съесть, и пускало слюни. Катя приблизилась. Мать, уже не молодая и наверное не впервые рожавшая женщина, чуть отстранилась, показывая Кате младенца, и в тоже время с ожиданием и затаенным страхом заглядывая ей в глаза. Будто Катя могла вдруг схватить ребенка и что-то сделать с ним. Новорожденный дернулся, закидывая тонкие складчатые ручонки вверх и открывая выпуклый, будто пергаментный животик с коричневой, пережатой пластиковой прищепкой пуповиной, и закатился, широко открывая маленький рот и дрожа покрасневшим подбородком.

— Ну, ну, хороший мой, красивый. Володенька! Тихо, тихо, маленький, — залепетала мамочка, склоняясь и закрывая младенца собой от Кати. Она, видимо, как-то интуитивно поняла, что Катя видела его другим, вовсе не красивым и не миленьким, а страшненьким и довольно нелепым существом.

Дни потянулись вязкой больничной мутью. Прием таблеток, осмотр гинеколога, капельница, обед. Все было утомительным и скучным. Катя почти все время спала, а еще у нее постоянно болела голова, то ли от общей слабости, то ли от детского крика. Даже ночью эти розовые шевелящиеся комки продолжали плакать, никак не давая нормально выспаться. Катя не понимала, как высыпаются их матери, которые безропотно в любое время вставали чтобы мыть, пеленать, кормить, смазывать все складки этих новорожденных розовых тел. Катю удивляло, что младенцы при всей своей схожести настолько разные, у одного головка была круглая и ушастая, у другого – вытянутая, с заостренной макушкой и плотно прилегающими ушками, разными были тельца, складочки и выражение их лиц, один смотрел растерянно, даже пугливо, другой казался строгим и уверенным, будто все уже знал про этот мир. И Катя невольно задумывалась, а каким был ее ребенок? Был ли он похож на нее или на Марата. Должно быть, он был красив, потому что и они с Маратом красивы. И от этих мыслей появлялась резь в глазах, жалко было именно этой не родившейся красоты. А ведь она даже не знала, кем была беременна, девочкой или мальчиком. Может и не надо спрашивать. Все уже кончилось, прошло. Катя уговаривала себя, что она рада, что все разрешилось именно так, как должно. И теперь не нужно бросать институт, говорить матери, не спать, как эти бедные женщины, ночами. Да, так было лучше. Что уж кривить душой, благородничать – сама с собой Катя знала, что не хотела рожать, она так и не смогла полюбить этого ребенка. Но все же интересно было узнать, девочка или мальчик.

Ночью перед выпиской Катя, уже более-менее привыкшая к больничной жизни, наконец-то крепко уснула. Но проснулась среди ночи. Открыла глаза и резко, рывком села на кровати. Ее разбудил звук. В палате было тихо. Обе мамаши и их младенцы спали. Была какая-то непривычная для больницы тишина, даже в коридоре все затихло. Будто перестали ездить по городу машины и гудеть отдаленные высоковольтные провода и больничные электроприборы. И все же какой-то звук был, Катя могла поклясться. Она вся сосредоточилась на слухе, и вздрогнула, когда раздался глухой тихий удар и короткое нежное трепыхание. Что-то или кто-то билось в окно.

Замирая от ужала, Катя встала и ступая по холодному полу голыми ступнями, подошла. Долго ничего не было, и потом слова – пум и тррр-пп-трppp-пп. В стекло прямо на уровне Катиных глаз бился какой-то смутно белеющий в ночных сумерках комочек. В его тонком трепетании и слабых ударах было столько безнадежности, отчаяния, мольбы. Птица билась в стекло. Катя поняла, что если не впустить ее, то она погибнет там одна, в осеннем холоде, в темноте. Катя кинулась к окну и отворила его нараспашку. Ее тело в больничной рубашке окатил ледяной ветер, влага, моросящая с улицы, капала на лицо.

— Ты чего? Детей нам переморозишь.

— Дура! Закрой окно!

— Там птица! Птица! Ее надо пустить к нам, она погибнет!

— Нет там никакой птицы. Сумасшедшая.

Соседки закрыли фрамугу и повернули ручку на оконной раме, и уже успокаивали и обхаживали своих трясущихся от воплей малышей. А Катя все стояла, не веря своим глазам, смотрела в окно и повторяла:

— Там птица. Я видела, там была птица.

— Ложись уже. А то сейчас медсестру вызовем, чтобы тебе успокоительное поставила.

И Катя послушно легла. Но не могла закрыть глаз. Она пялилась ими в черноту и видела, даже чувствовала всей своей сутью те нежный и слабые удары погибающей птицы за оконным стеклом. Такие же слабые и трогательные, как удары пяток внутри ее живота. Но что же за птица могла биться ночью в стекло? И Катя поняла, что это была душа ее умершего ребенка. Который точно так же, слабо и беспомощно просил ее о заботе, любви, а она думала о себе. О своей красоте, учебе, счастье. И пожелала ему смерти. Да, да, она помнила эти слова, которые отпечатались в памяти рубцами – хоть бы его не было. А он был там, внутри, бился и молил о пощаде. Маленькое существо, ее доченька. Она почему-то вдруг поняла, что была девочка. Милая, красивая, самая лучшая на свете. А теперь она птица. Душа ее прилетала проститься с Катей, а может быть даже простить, потому что она — добрая, ангел, который прощает, и Катю — непутевую и эгоистичную, и Марата — глупого и трусливого, и всех, кто так и не сумел понять ценность жизни нового, нарождающегося существа. Катя все это чувствовала. Душа ее девочки будто разговаривала с ней, мягкая, нежная, она порхала где-то тут, у Катиного, зареванного лица, трепеща крыльями и обдувая лицо прохладой. Она прощала. Но сумеет ли Катя себя простить? Нет, никогда. И это она тоже откуда-то знала. Понимание скапливалось в груди, давило на сердце, и выходило горячими и горькими слезами, даря усталость и облегчение. А Катя все плакала, плакала, плакала, пытаясь навсегда запомнить прикосновение крыльев ангела к своему лицу.

 

***

Катю выписали между двумя двумя ее соседками. Медсестра носилась туда-сюда с кружевными конвертами и пакетами вещей. Орал уже второй младенец, которого упаковывали в праздничное. Мамочка неуклюже пыталась помогать. Катя, уже полностью одетая, вышла из отделения и попала в праздник предыдущей выписки. Небритый и явно с бодуна мужчина держал объемный сверток из одеяла и испуганно улыбался в фотоаппарат, который наставил на него худощавый и деловой фотограф. Испуганная мамочка непроизвольно тянула руки к малышу, старясь защитить его от любой, даже воображаемой опасности. Катя обошла толпу родственников и уже взялась за ручку двери.

— Катя, — окликнул ее женский голос.

На лавке возле охранника сидела женщина. Хорошо одетая: строгий костюм, сапоги и песочного благородного цвета пальто. Катя ее не знала. Впрочем, в лице ее было что-то знакомое, даже родное, форма теплых карих глаз, тонкий нос, брови. Женщина походила на …

— Я мать Марата. Я прочла ваше сообщение… — она запнулась. — Он ничего мне не говорил.

Катя отвернулась, стараясь сдержать слезы, но брови сами собой сдвинулись, задрожала, как у младенца, нижняя губа. Она глубоко вздохнула и долго обстоятельно выдохнула, стараясь успокоиться.

— Что вам… — начала она, и поняла, что не выдержит, и вот-вот снова разревется. Женщина вдруг резко встала, приблизилась и порывисто обняла ее.

— Милая моя девочка, — она прижала Катину голову к себе. Та стояла, держа свой нелепый целлофановый пакет в одной руке и не зная, куда деть вторую.

— Прости нас. Марата прости. Меня прости, — повторяла женщина. — Если бы я знала. Я ведь тоже теряла ребенка, — Катя услышала или даже почувствовала, как женщина быстро и часто всхлипнула, раз, другой, третий. — Марат был вторым. Мы так за него боялись. Ведь он тоже мог умереть. Но он выжил. И мы баловали его. И вот, добаловались… Прости нас.

Катя, наконец, бросила на пол свой пакет, и тоже обхватила женщину. В этот момент радостная толпа людей двинулась по холлу для выписки к выходу: родственники и ошарашенные счастьем родители: отец — с голубым свертком , мать — с кустом фиолетовых растрепанных хризантем, двинулись к выходу, обтекая двух странных женщин, которые стояли и плакали, мешая всем.

КОНЕЦ

источник

Понравилось? Поделись с друзьями:
WordPress: 9.77MB | MySQL:75 | 0,413sec